Ох, рискованный заголовок у этого интервью. Больше чем каламбурный, обыгрывающий недавние сольные проекты Аси КОРЕПАНОВОЙ. Преувеличенный для тех, кто не был на ее «взрослых» концертах и до сих пор вспоминает милую девочку-вундеркинда. Но для тех, кто неделю назад слышал сольное выступление пианистки «Ася приглашает друзей» в музыкальном колледже, – оправданное. Потому что экстатически бьющаяся под пальцами девушки, будто сошедшей с полотна Боттичелли, музыка, еще более прекрасная, нежели сложная, – это, конечно, эйфория.
Наполнение души
- Ася, от вас на сцене глаз не оторвать. Наблюдать, как в конце каждого произведения вы легким жестом будто ловите последнюю ноту, – это так же сильно, как сама музыка.
- Я правда стараюсь задержать ощущение последней ноты – чтобы оно не уходило. Это сродни ощущению, как будто время останавливается. Такое часто бывает: когда произведение заканчивается, несколько секунд кажется, что времени нет, оно не движется ни туда и ни сюда, и ничего не происходит. Возможно, жест связан с этим ощущением, хотя он не намеренный, это получается бессознательно. Но то хрупкое и одновременно глубокое, которое теснится в сердце после сыгранной вещи, действительно хочется удержать.
- Вы плакали когда-нибудь от красоты музыки или от красоты чужого исполнения?
- Неоднократно. В принципе, это моя нормальная реакция на произведение, которое действительно увлекает и действительно трогает. И слезы на глазах, и мурашки бегут по коже. Это может быть любой композитор – Малер, Брукнер, Брамс, Шопен, Чайковский. Да все, что угодно! Просто иногда бывают настолько точные и настолько эмоционально и смыслово наполненные исполнения, что ты испытываешь катарсис. Иногда я испытываю это на сольных выступлениях, чаще – на оркестровых. И это самое правильное переживание от музыки. Потому что она и придумана как очищение, как невероятный пик жизни души.
- А со своего концерта вы уходите наполненная или опустошенная?
- И то, и другое. В бытовом смысле концерт – это труд, отдача. Когда я играю с оркестром, то за один концерт теряю два килограмма. Есть потом хочется ужасно! А с другой стороны, происходит невероятное внутреннее наполнение. Есть исполнители, которые со сцены уходят как выжатый лимон. А у меня наоборот: чем больше я выкладываюсь, тем больше освобождается внутренней энергии. После сольного концерта я могу пойти и сыграть еще один! И это, конечно, наполнение. Тем более что очень много дает контакт с залом, это колоссальный энергетический обмен. Когда люди, аплодируя, встают после концерта (как это сегодня случилось) – ощущение, как будто тебя океанская волна окатывает. С ног до головы, захлестывает просто, почти сшибает с ног!
Приношение Чайковскому
- Каково быть самой молодой заслуженной артисткой Удмуртской Республики?
- Для меня было колоссальной честью и невероятной неожиданностью все, что связано с присуждением звания. Но это же не значит, что я теперь должна ходить «грудь колесом» и думать, что я все уже сделала.
- Но на афишах концертов, которые проходят за пределами Удмуртии, вы это звание указываете?
- Конечно. Вот скоро у меня будут гастроли по Японии, в пяти или шести городах, и я для афиш выслала им резюме с указанием звания. Они по-японски все это напишут.
- С чем связаны ваши редкие появления на сцене Ижевска (не говоря уже о других городах республики)?
- На самом деле, я рада, что в последнее время стала играть хотя бы с такой частотой. Потому что был долгий период, когда я совсем не давала концерты в Удмуртии. Сначала я играла, когда была совсем маленькой девочкой: в девять лет выступала с оркестром, в десять-двенадцать лет давала сольные концерты, потом снова играла сольно и с оркестром. А потом все здесь затихло, у меня началась бурная жизнь в Москве, появились зарубежные гастроли. И у меня появилось ощущение, что здесь обо мне не то чтобы забыли, но в памяти людей я тут осталась маленькой девочкой, которая была хороша на сцене как талантливый ребенок, но не обладает достаточной квалификацией, чтобы выступать как повзрослевший серьезный музыкант. Конечно, я дулась по этому поводу, мне было обидно, что, например, в Казань меня приглашают играть три раза в год – и с сольными концертами, и с оркестром, и на записи, а в Ижевск – нет. К счастью, сейчас ситуация налаживается. Я страшно рада этому! Надеюсь, вскоре я приеду сюда со своим проектом по Чайковскому, тем более что в следующем году исполняется 170 лет со дня его рождения. И думаю, что наконец мы решим все вопросы по поводу того, что Чайковский родился именно на этой земле.
- Что это за проект?
- Сейчас я готовлю цикл произведений Чайковского, Опус 72. Уже написана большая часть стихотворений, готовы несколько рисунков. К сентябрю планирую закончить.
- Снова «Эйфория»?
- На самом деле, эйфория от музыки есть всегда. Но сейчас я надеюсь избежать этого слова. Был проект «Эйфория по Листу», который удалось показать в Удмуртии. Был проект «Эйфория по Баху», который я еще не играла в Ижевске. Можно, конечно, продолжить авторский бренд и сделать проект «Эйфория по Чайковскому», но мне не кажется это удачной мыслью. Пьесы Чайковского не очень согласуются с контекстом слова «эйфория» - у них другое настроение, другое содержание, другие краски.
Я знаю, что это будет не черно-белая графика, а акварели. Так что будет другое звучание и другой изобразительный ряд.
- Значит, Чайковский для вас цветной, в отличие от Баха и Листа.
- Да. Лист тоже цветной, но он цветной по-другому. Мне даже кажется, черно-белое изображение может быть более цветным, чем созданное с использованием разных цветов. Это мои собственные «тараканы», но мне действительно кажется, что офорты Гойи более цветные, чем иная живопись. А рисунки Леонардо, они разве черно-белые?! Ничего подобного!
- Я знаю, что за последний сезон вы играли Чайковского в сирийском Дамаске и в Бомбее (Индия). Как там воспринимают эту музыку?
- Бомбейский симфонический оркестр очень хотел, чтобы я приехала именно с музыкой Чайковского, а для концерта в Сирии я сама выбрала сочинения Чайковского. Надо сказать, в Индии публика сумасшедшая. Люди визжат, свистят, кричат, топают ногами и аплодируют так, что хочется заткнуть уши. Так что Чайковский там имел полный успех.
А в Дамаске я играла как раз Опус 72. Это удивительный альбом: в нем есть пятидольный вальс, подражание Шопену, подражание Шуману… В Сирии эти вещи Чайковского никогда не слышали, им было крайне интересно – люди потом подходили, задавали вопросы. Я даже мастер-класс давала, чтобы побольше рассказать об этой музыке, об образах, которыми она наполнена.
Набор природных данных и еще что-то…
- Весной в рамках фестиваля Чайковского вы представили 12 трансцендентных (то есть технически запредельно сложных) этюдов Листа. Сейчас – трансцендентные сочинения Равеля. Пьесу «Скарбо» вообще считают одним из труднейших фортепианных произведений в мире. Откуда такая склонность к преувеличенно сложной в исполнительском плане музыке? Попытка доказать и публике, и самой себе, что вам по силам и это?
- Пьесы Равеля никогда не интересовали меня как сложные сочинения, но интересовали именно как невероятно красивая, захватывающая музыка. Этюды Листа действительно считаются эталоном сложности, но при внимательном прочтении оказывается, что в первую очередь это тоже красивейшая музыка. На самом деле, я не задумываюсь над тем, чтобы сыграть самое сложное. Или, например, соната Бетховена ничем не уступает по сложности Равелю, хотя в ней нот в десять раз меньше, просто эта сложность другого порядка, она в другой плоскости. Вообще, играются ведь не ноты, а мысль и чувство.
- То есть спортивного азарта взять еще одну исполнительскую планку у вас нет.
- Спортивный азарт был раньше. В нежном возрасте я играла «Фантазии» Листа – две фундаментальные фантазии на темы опер Моцарта «Свадьба Фигаро» и «Дон Жуан». Приличные, нормальные пианисты играют это в лучшем случае после двадцати лет. Я играла в 13 и 14 лет соответственно. Да и кроме этого я играла произведения, которые среди моих сверстников не играл никто. Тогда действительно был спортивный интерес. И было такое подростковое самоутверждение. Но, наверное, это было самым лучшим выражением сложного периода взросления, какое только можно вообразить. И тогда же я этим всем переболела.
- Проект «Эйфория по Листу» кажется очень цельным, органичным, и синтез искусств в нем воспринимается как нечто само собой разумеющееся. Но когда я попыталась выяснить, какие похожие проекты существуют, то была ошарашена: оказалось, никто ничего подобного больше не делает. А идея-то, кажется, лежит на поверхности…
- Тем более были исполнители, которые очень здорово рисовали. Например, у Рихтера феноменальные пастели. Спиваков «балуется» акварелью в свободное время и замечательно это делает! Я действительно не знаю, почему никто не сделал такой проект раньше. Ну, ладно, пусть будет мое ноу-хау (смеется).
- Музыкальных циклов в европейской классике много. Значит, подобные синтетические проекты могут стать вашей исполнительской «визитной карточкой» на годы вперед?
- Не буду загадывать. Вообще, далеко не каждый цикл вызывает непреодолимые порывы писать стихи и рисовать. Например, 24 этюда Шопена – это потрясающая музыка, но я никогда не буду ее иллюстрировать. А вот 24 прелюдии и фуги Щедрина хочется сделать, но это я пока говорю шепотом.
- Под занавес очень хочется задать неудобный, неловкий вопрос. Но он действительно напрашивается, потому что к 25 годам вы сыграли со множеством прекрасных оркестров, получили премию «Триумф» и звание, у вас есть авторские концертные проекты, которые вызывают бурю восторгов у критики и публики. От всего этого у вас бывает чувство, что вы – уникальная?
- У меня совершенно очевидно есть некоторый набор природных данных, которые мне очень сильно помогают. Я знаю людей, которые много работают, но, поскольку у них нет таких природных данных, некоторые вещи им не даются и никогда не случатся. Но, имея эти данные, я понимаю, что сами по себе они не заменят труда. Я могу задрать нос, забросить репетиции и быстро превращусь в одного из представителей праздношатающегося молодого поколения.
Я рада, что у меня есть такое подспорье. Например, я очень быстро запоминаю музыку, быстро запоминаю языки. Что называется, быстро схватываю. Эти способности помогают мне… выучить концерт Прокофьева за трое суток. Был случай, когда меня попросили сыграть Второй концерт Прокофьева вместо другого музыканта. Причем попросил сам Владимир Спиваков. До этого он обратился к нескольким пианистам – кто-то оказался в отъезде, у кого-то этого произведения не было в репертуаре. «Ну хоть у тебя-то он есть?» - спросил меня Владимир Теодорович. И я пошла ва-банк, ответила, что есть. Хотя никогда раньше его не играла. До концерта оставалось три дня, и я по 11 часов в сутки проводила за инструментом, выучила концерт наизусть, пошла и сыграла.
Вот такие вещи я могу себе позволить, потому что знаю: моей природы на это хватит, я выдержу. После концерта с оркестром Спивакова я призналась, что выучила все за три дня, но мне никто, ни один человек не поверил. Музыка Прокофьева ведь очень непростая для понимания, для выучивания – другие музыканты мучаются с ней неделями. Но я знала, что справлюсь. И я счастлива, что у меня есть эти способности. А уникальность… Чтобы назвать себя уникальной, надо все-таки прожить целую жизнь, оставить после себя много такого, за что нестыдно, что заставляет задумываться не только тебя саму, но и кого-то еще. Пока рановато такие итоги подводить.
